Жизнь Владимира Михайловича Гуткина — это слепок с истории огромной страны, которая рассыпалась на осколки, но продолжает жить в наших сердцах. Владимир Михайлович прошел через голодное детство в Украине, холодные московские коммуналки, ужасы эвакуации и дороги войны, а теперь живет в США, в нашем теплом флоридском штате. И мы были рады встретиться и записать для вас, дорогие читатели, воспоминания ветерана, чтобы память о великой эпохе не была утеряна.
Мои самые ранние воспоминания связаны с городом Каменец-Подольский. Когда родилась моя сестричка Ася в 1930 году, мама поехала к бабушке и дедушке за помощью. Мне тогда было четыре года, и этот период я запомнил очень хорошо. Мы жили там, я ходил на речку Каменку купаться с мальчишками, помню, как ходил с дедушкой за водой — в доме воды не было, — и держался за ведро. Бабушка варила варенье, и казалось, что так будет всегда.
Из Каменца-Подольского мы переехали в город Днепропетровск, потому что у папы там было много родственников: сестры, брат. Там мы жили, пока не начался страшный голод в Украине. Запомнилось, как мы экономили еду: крошечный кусочек масла мама размазывала по хлебу и сверху такой же крошечный кусочек сахара — это был весь завтрак.
В 1934 году случилось страшное. Родители ушли на работу, оставив Асю с соседкой. Та решила ее покормить. Сделала бутерброд с кабачковой икрой. У сестры началась рвота, ей стало плохо. Мама схватила ее и повезла в больницу, там ее еле откачали, сказали, еще 10 минут — и было бы все… Чудом обошлось.
В 1935 году мы переехали в Москву. Сначала жили у маминой сестры-близняшки Евы на станции Маленковская, там я пошел в 2-й класс. Жили в тесноте, но примерно через год переехали в Безбожный переулок, дом 19, корпус 15 (в 1992 г. переименован в Протопоповский переулок. — Прим. ред.). Папе удалось каким-то невероятным образом получить разрешение на строительство. Он сделал небольшую пристройку на 4 комнаты к дому. И у нас появилась комната около 20 метров с голландской печью, но пристройка была без кухни и туалета — настоящий скворечник, прилепленный сбоку. В основном здании жило 37 семей. Чтобы попасть в туалет, нужно было выйти из нашей пристройки, открыть дверь в основное здание, пройти мимо общей кухни. И, несмотря на тесноту и бедность, жили мы удивительно дружно. Я не помню драк, ссор или скандалов. Соседи занимали друг другу по два рубля на хлеб. Друг о друге думали, старались помочь.
В начале войны я по-прежнему жил в Москве. Так как в нашем доме в Безбожном переулке не было душа, у нас с папой была традиция — каждое воскресенье просыпаемся, завтракаем, потом папа берет меня за ручку и мы идем в бани в Грохольском переулке. Так же случилось и 22 июня 1941 года. Утром часов в 10 мы пошли в баню. Пока попарились, оделись, вышли где-то в час или два, не помню уже, а на улице тогда стояли репродукторы, и из них — голос Левитана, что будет экстренное сообщение Вячеслава Михайловича Молотова. И вот в 3 часа мы слышим о вероломном нападении Германии… Вся наша эйфория от бани прошла сразу, папино лицо мгновенно осунулось и почернело. Через несколько дней все наши улицы покрылись листовками «Молчи! Враг подслушивает! Кругом шпионы!».
В 41-м мне было 15 лет. Утром чем-то позавтракаешь, в школе еще каникулы, так мы — на крышу, там инструктор обучал: если попадет зажигательная бомба (а у нас кругом деревянные дома), вот тебе щипцы и вот бочка с холодной водой. Окунаешь бомбочку в воду и жди потом следующую. Дежурили там до середины ночи. Потом немножко поспишь. Жизнь изменилась, стала тяжелой и продолжалось так ровно месяц до 22 июля. А за три дня до этого папа, он работал каким-то чиновником в Министерстве мясной и молочной промышленности, пришел домой и сказал, что есть распоряжение властей в связи с приближением немцев к Москве покинуть город, но война продлится 2–3 месяца, поэтому никаких теплых вещей с собой брать не надо, берем документы, какие-то ценности —и все. Скоро приедем обратно. Итак, через несколько дней, ровно 22 июля в 12 часов, подъехал грузовик, мы забрались в кузов — я, мои родители и сестра Ася. Куда ехать — вопросов никто не задавал, начальство знает лучше. Привезли нас на Казанский вокзал, погрузили в теплушки, там еще лошадями и коровами пахло, никаких полок для сна — просто охапка сена, соломы, где мы и расположились. Особой еды не было — просто кусок хлеба и кипяток в котелке, за которым папа ходил. Так и стоим на запасных путях на Казанском вокзале. Будущее непредсказуемо. Что будет завтра, что будет сегодня, что будет через час — мы этого не знаем. Вот так и лежим в ожидании. Прошло 12 часов или около того, раздался гул самолетов. Появились самолеты не наши, немецкие… Прожекторы светят туда-сюда, освещают, и мы видим эти самолеты. Так интересно было вначале, а потом вдруг начали гореть окрестности, кругом пожары, мимо нас начали бегать санитары, с носилок свешиваются раненые, кругом кровь… И стало так страшно, невыносимо страшно… И этот кошмар продолжался всю ночь, только к утру, часам к 4-м, стихло.
Мы еще какое-то время стояли на запасных путях, потом нас куда-то переставили, и еще через сколько-то часов, не могу сказать точно, наш состав тронулся. Куда? В те времена никто не задавал вопросов. Начальство все знает — как решит, так и будет. Ехали мы дней одиннадцать, пропуская воинские эшелоны. Куда приехали? В город Камышин Сталинградской области. Там нас распределили по квартирам. Нашу хозяйку звали, кажется, Елизавета. Она сказала: «Вот вам на полу угол, располагайтесь». Так мы там на полу и разместились. Папа ходил куда-то на работу, а на четвертый день пришел и сказал, что ему вручили повестку, и он отправился на трудовой фронт. Прошло какое-то время, мы получили треугольничек от него (конвертов не было, так письма тогда приходили), что папу направляют в действующую армию. И долгое время мы его не видели.
Остались мы с мамой и сестрой. Мама работала, Ася дома была, я 1 сентября пошел в 8-й класс. Проучились мы три дня, а потом директор школы объявил, что пришло распоряжение исполкома отправить старшие 8-е, 9-е и 10-е классы на помощь в деревню Розенберг. Это была деревня поволжских немцев, которых по указу Президиума Верховного Совета в одну ночь срочно выселили. Когда нас привезли в Розенберг, там уже два дня никто не жил. А так как людям мало чего можно было взять с собой, в домах осталось много продуктов, вещей, в хлевах — недоеные коровы, курицы по улицам бегают, собаки, кошки… Наша задача — доить коров, убирать улицы. Где-то через пару дней нас перебросили на томатные поля — собирать помидоры и укладывать в ящики, которые шли в Камышин в торговую сеть. А деревня начала заселяться беженцами, в основном из Украины.
Где-то месяц пробыли мы в Розенберге, потом вернулись в Камышин, пошли в школу, но через несколько дней по распоряжению исполкома нас, подростков, отвезли на лесозаготовки на какой-то остров. Дали с собой мешок картошки, крупы, еще чего-то. Через месяц все закончилось, наш руководитель уехал в город, чтобы привезти продукты, но назад мы его не могли дождаться несколько дней — есть нечего, только вода из Волги. Вот мы вышли на берег, начали махать руками, кто-то увидел нас и по очереди перевез с острова, а дальше получилось, что каждый уже сам как-то добирался домой. Я брел от деревни к деревне, просил подаяние, кто-то давал перекусить, кто-то говорил, что извини, самим есть нечего, кто-то просил дрова поколоть за еду и ночлег. Ботинки мои разбились, перемотал тряпками. По дороге забрел на калмыцкое поселение. Они в юртах жили, готовили на костре. Меня приняли, налили кумыса, лепешками накормили, чаем с бараньим жиром напоили. В конце концов дней через восемь или девять добрался до Камышина — грязный, с разбитыми ногами, мама отхаживала меня.
С продуктами становилось все тяжелее. Вот я или мама, не помню уже, опять же пошли в исполком, и меня устроили на мясокомбинат грузчиком. Работа была тяжелой: таскать туши из убойного цеха, начинять кишки, подвешивать колбасы для копчения. Но там можно было отрезать кусочек и съесть. Это спасало от голодной смерти. Именно тогда я увидел истинную цену хлеба: буханка на рынке стоила 80–90 рублей, это ровно столько, сколько составляла моя месячная зарплата.
Прошел так год. Когда немцы стали приближаться в августе к Сталинграду, нас снова эвакуировали, теперь уже по Волге. Погрузили на пароход и отправили вверх по реке. Но не успели отплыть далеко, как начался налет. Немецкие самолеты стали бомбить, и зажигательная бомба попала в наш пароход. Я помню только холодную воду и то, что меня кто-то вытаскивает. Выловили меня, сестру и маму. Нас пересадили на другой, меньший пароход, и мы поплыли дальше. Сколько дней — два, три, или больше, и мы прибыли в Ульяновск.
Там местный исполком посадил нас в грузовик и отвез в село Алексеевское Чердаклинского района. Поселили у бабы Маланьи, выделили угол под окном. Глушь страшная, бездорожье, ни магазинов, ни еды. Мама ходила по полям и собирала мерзлую картошку, которую не собрали при уборке. Пекла из нее блины, чтобы хоть как-то нас накормить. Голод был такой, что я помню, как сестра, мечтая, произнесла: «Хоть бы ложечку сметаны». На что хозяйка ответила фразой, которую я запомнил на всю жизнь: «Со сметаной и варежку скушаешь».
Понимая, что семья погибает, я пешком по шпалам отправился в Ульяновск. В исполкоме мне дали направление на военный завод имени Володарского. Там делали бомбы, гранаты. Я получил продуктовую карточку и место в общежитии. Теперь каждое воскресенье, в свой выходной, взяв котелок горохового супа в заводской столовой, я шел обратно по шпалам где-то 2,5 часа покормить маму и сестру.
Я понимал, что маме невозможно здесь жить, а в Москве у нее брат оставался — хоть какая-то помощь. Вот я в конце 1943 года попросил отпуск и каким-то чудом, без билетов, пересаживаясь с поезда на поезд, добрался до Москвы. В министерстве, где работал отец, мне выдали вызов для семьи. Вернувшись в Алексеевское, я отдал его маме, чтобы она с Асей могла вернуться в Москву. А сам пошел в военкомат, мне уже было 17 лет, и попросился на фронт. Меня направили в 21-й отдельный запасной полк связи в Ульяновске. Там было три батальона женских и один мужской.
Началась военная служба. Командовал нами майор Старовойтов. Казарма, нары с мешком сена вместо матраса. Зима, мороз, а мы после подъема бегаем на зарядку в нательных рубашках — закалялись. Умывались на улице, мороз — минус 15, растирались снегом. Больше всего ненавидел обмотки — полтора метра ткани, которые вечно разматывались. За опоздания из-за них я постоянно получал наряды вне очереди: чистил картошку, выгребал туалеты. Но учился я хорошо, через 3-4 месяца, где-то в мае, окончил школу младших командиров в звании младшего сержанта с двумя лычками и получил направление в действующую армию. И приехал я в город Богодухов под Харьковом в распоряжение 329-й истребительной авиационной дивизии (329-я ИАД). За отличие в боях под Керчью ей присвоено почетное наименование «Керченская». Командовал дивизией полковник Осипов Александр Алексеевич, начальник штаба — полковник Романов Георгий Михайлович. Меня направили в роту связи и назначили начальником телефонной станции; моим командиром был Евгений Васильевич Павлов. В моем подчинении оказалось восемь человек: четыре солдата и четыре девушки-телефонистки. Девушки работали на коммутаторе. Наша задача была обеспечивать связь 329-й ИАД с 4-й воздушной армией, командовал армией генерал Вершинин Константин Андреевич.
По мере наступления Красной армии наш гарнизон 21 августа 1944 года перебазировался в город Карловка, а затем, 20 сентября 1944 года, в город Миргород Украинской ССР. В Миргороде рядом с нашим гарнизоном расположился американский. Было такое соглашение на высшем уровне, это был 44-й год, — американцы помогали Советскому Союзу. На нашем аэродроме рядом с нашими истребителями базировались американские бомбардировщики, прозванные «Летающими крепостями». А работало это так: американцы отдыхают в Миргороде, потом загружают запас бомб и летят в Германию бомбить их города, а наши истребители их сопровождают и защищают.
Через несколько месяцев, в октябре 1944 года, меня вызвал к себе командир роты связи и сказал, что поступил приказ перебазироваться в Белосток, это Польша. Мне дали в подчинение двух солдат, проездные документы и поставили задачу любой ценой в десятидневный срок добраться до Белостока и обустроить там узел связи. Прежде всего протянуть кабель — это 3–4 км, установить коммутатор, телеграфную связь и подключить телефон для связи со штабом армии. И только после этого дивизия может переехать.
Пассажирских поездов тогда не было, еле залезли мы в товарняк, но подъезжаем к какой-то станции — тут патруль. Показываем проездные документы, а они — ни в какую — и высаживают нас. И мы несколько суток не можем больше никуда сесть, а время тикает… Наконец машинист одного поезда согласился взять нас, но так как места в кабине не было, нам пришлось ехать в тендере — это такой специальный бункер, где уголь хранился. Но другого варианта не было. И вот через пару дней мы добрались до Белостока, я иду в военную комендатуру, докладываю, что мы прибыли, а сам весь черный в угольной пыли. Отправили нас в баню, выдали новое обмундирование, выделили помещение для работы. У нас оставалось еще несколько дней, и мы приложили все силы — и узел связи был установлен в срок. И уже через пару суток прилетела в Белосток наша дивизия. А меня представили к ордену Красного Знамени.
Германия была уже близко, наши истребители летали туда каждый день, и воздушные бои шли без перерыва. У нас были замечательные летчики. Особенно запомнился капитан Павел Михайлович Камозин, дважды Герой Советского Союза. Он сбил больше 40 немецких самолетов. Забыть его невозможно, он был примером для всех нас.
В дивизии было три полка, в каждом – по три эскадрильи, и в каждой эскадрильи по три звена. Самолеты у нас были отличные — «АэроКобра» американского производства с уникальной особенностью: через вал пропеллера проходила центральная пушка. На других истребителях тогда стояли в основном пулеметы, а у «АэроКобры» — два крупнокалиберных пулемета и пушка. Наша дивизия была успешной в боях и под Новороссийском, и под Керчью, и здесь, в Белостоке, и дальше в Германии, потому что были смелые и замечательные летчики и дальновидное командование.
15 января 1945 года в три часа ночи нас подняли по тревоге. Построили на плацу в Белостоке. Командир дивизии полковник Осипов объявил: получен приказ Верховного главнокомандующего перейти в генеральное наступление по всему фронту. Наша дивизия входила в состав 4-й воздушной армии, которая действовала в составе 2-го Белорусского фронта. Командовал фронтом маршал Константин Константинович Рокоссовский. В эти дни в наступление переходили сразу несколько фронтов.
Беспрерывно, с утра до вечера, немцы бомбили наши позиции, связь рвалась на каждом шагу. Мы, связисты, с телефонными аппаратами бежали вдоль линий, находили обрыв, связывали провода, проверяли связь. Только починим один разрыв — через полчаса рвется в другом месте, и снова бежим. И так каждый день, с рассвета до темноты. Девушки сидели на коммутаторе, обеспечивали связь со штабом армии, а мы бегали по линии, восстанавливали связь.
Из Белостока мы двинулись дальше. Проходили через польские города — Высокий Мазовецкий и другие. Останавливались там, где можно было найти хоть какое-то укрытие. Ночевали в землянках после пехотинцев, которые шли впереди. Зима была суровая, мороз под 15–16 градусов, кругом снег. В землянке стояла железная бочка — буржуйка, единственный обогрев. В бочке прорезали окошко, вставляли дверцу, забрасывали дрова. Бочка раскалялась докрасна. Это было все наше отопление.
Бань, конечно, не было. Единственный способ помыться — выйти на улицу и обтереться снегом. И еще одна напасть — вши. Они нас просто заедали. Помню, как мы боролись с ними: снимали рубашки, подходили к раскаленной бочке, начинали трясти. Вши сыпались в огонь и трещали. Потом надевали обратно и шли дальше воевать.
Так, с боями, под бомбежками, восстанавливая связь под огнем, мы прошли Польшу и вышли на территорию Германии. День Победы наша дивизия встретила в городе Габберт. Но для меня война не закончилась 9 мая. Был приказ Верховного командования: получивших военный опыт военнослужащих не демобилизовывать, а оставлять для обучения молодого пополнения. Я продолжал военную службу до 21 апреля 1951 года.
После армии пошел работать и поступил в школу рабочей молодежи, а спустя год получил аттестат зрелости. Работал и учился, учился и работал. Защитил кандидатскую диссертацию, и меня пригласили преподавать в МИРЭА (Российский технологический университет в Москве. — Прим. ред.), затем я перешел на научную работу в МГУ. Там и трудился вплоть до отъезда из СССР в 1988 году.
А в США мы с женой Ниной и нашим сыном прилетели в июле 1989 года, в город Нью-Йорк. Здесь я тоже не сидел сложа руки: трудился, а также занимался общественной работой, возглавлял ветеранские организации в Манхэттене и Бронксе, участвовал в сборе средств на строительство госпиталя в Хайфе, Израиль.
В 2021 году переехали сюда, во Флориду. Год назад не стало моей Ниночки… Двое уже взрослых внуков живут в Орландо и часто навещают меня.
Ирина Насекайло
Валерия Исерния
Фото из архива В.М. Гуткина
